Легенды и мифы "Белой дачи"

"Никто не знает настоящей правды"
А. П. Чехов

Как-то попала ко мне в руки маленькая, в три десятка страниц, книжечка: "Сомерсет Моэм. Второе июля четвертого года. Новейшие материалы к биографии Антона П. Чехова."

Помню, я еще мысленно подивился тому, что ни в одном библиографическом описании чеховедческих публикаций упоминания об этом издании не встречал. Но по давней академической привычке просматривать все, что имеет хоть малейшее отношение к разрабатываемой теме, я раскрыл книгу наугад и...

Не знаю, может ли нормальный человек объективно судить о своем приближающемся сумасшествии, но то, что я, кажется, схожу с ума, у меня сомнения не вызывало. Ибо я собственными глазами читал следующее:

"В 1940 году отмечалось 80-летие Чехова. Он уже был глубоким стариком, прикованным к креслу. Его старушки жили при нем, не ссорились и уже не выясняли, кто из них "сделал Чехова". Приплыло, приехало, прилетело много гостей, большевики объявили амнистию тем, за кого ходатайствовал Чехов - громадный список.

В 1941 году при захвате немцами Крыма его не решились эвакуировать из Ялты, а Черчилль, Рузвельт и Киров предупредили немецкое командование, что они собственноручно расстреляют того, кто позволит себе хоть словом обидеть Чехова. Немецкие солдаты и офицеры боялись появиться в районе чеховской дачи. Теперь вместо милиции дачу охранял пост полевой жандармерии, и это была нелегкая служба: "Как бы чего не вышло!", говоря по-чеховски. Генрих Белль, будущий знаменитый писатель, в то время молоденький солдат вермахта, такой же дурачок, как и я (Моэм) в семнадцатом году, решил навестить Чехова, поклониться своему идолу, даже перелез через забор, но был изгнан с территории дачи разгневанными старушками Ольгой, Марией и Лидией, которые так берегли покой Чехова, что прикрепили у входа объявление: "Осторожно, злые старушки!" После войны советская пропаганда попыталась сделать из Чехова чуть ли не командира подпольной организации, спасавшей крымских партизан и евреев..."

Я бегло перелистал книжечку, то там, то тут наталкивался на пассажи вроде следующих:

"Чехов и Ленин друг другу не понравились. Это имело свои отдаленные последствия. Мемуарную главу об Ульянове Чехов назвал "Чайник кипит!", а в конце жизни вернулся к этой теме, написал и передал через Илью Эренбурга (который был ликвидирован за это органами НКВД) в Париж известнейшую (на Западе) повесть "Семья Гурьяновых", где в главном герое легко угадывается Ленин".

"В 1913 году, за год до войны, Чехов получил Нобелевскую премию по литературе. Он не отказался от премии, как Лев Толстой, небольшую часть оставил себе, а 80 тысяч долларов решил пустить на строительство начальных школ в подмосковных деревнях. Чехов прекрасно понимал, что "львиную долю из этой суммы растащат, разграбят чиновники, но хоть что-то останется!" До этого он уже построил три школы на свои деньги, имел опыт. Его женщины (Мария, Ольга и Лидия) были очень недовольны".

Читать дальше было совсем уже опасно, поэтому я начал с того, с чего и следовало бы начинать знакомство с любой книгой, с титульного листа и выходных данных. На титульном листе, как и положено, было:

Новороссийский государственный университет
Им. Н. И. Костомарова
Отделение русской словесности
К 200-летию со дня основания
ОДЕССЫ
СОМЕРСЕТ МОЭМ
ВТОРОЕ ИЮЛЯ ЧЕТВЕРТОГО ГОДА
Новейшие материалы к биографии
Антона П. Чехова
Издательство "ВИАН"
1994

В выходных же данных, кроме обязательного копирайта, ISBN, была помещена краткая аннотация, прочитав которую, я наконец-то понял, что передо мной - изящная, но злая литературная мистификация, а меня, как, наверное, и прочих иных, провели, как воробья на мякине. Удивительного в этом мало, т. к. наш наивный читатель давно отучен адекватно воспринимать иронию, а литературная мистификация давно уже не произрастает на ниве российской словесности. Между тем в аннотации же было:

"Пособие для англичан, изучающих русский язык, и для россиян, не изучавших русскую литературу. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, подчеркнуто мной - Е. Н.) Малоизвестное литературное эссе классика английской литературы Сомерсета Моэма о А. П. Чехове впервые издается на русском языке и предназначено тонким ценителям российской словесности".

Слава Богу, что это "эссе" - библиографическая редкость, ибо трудно представить себе, что стало бы с мозгами читателя-россиянина, "не изучавшего русскую литературу"!

Из выходных данных книги нетрудно было догадаться, что автором этой мистификации был "переводчик" с английского - Борис Штерн.

Известный английский лингвист и мифолог М. Мюллер в свое время писал:

"Мифология есть и теперь, как и во времена Гомера, но мы ее не замечаем, потому что живем в ее тени и потому что почти все боятся полдневного света истины".

Об этом вспоминаешь всякий раз, когда пытаешься интересоваться историей ялтинского чеховского дома в сложные периоды его существования. Когда то там, то тут наталкиваешься на мелкие несоответствия, фактические нестыковки, на множество неоговоренных купюр и уж тем более, когда то и дело встречаешься с примерами явного искажения исторической действительности.

Рядовой российский читатель, "не изучавший русскую литературу", этого может не замечать, но для любого внимательного исследователя всех этих, пусть косвенных, обстоятельств вполне достаточно для того, чтобы почувствовать, что здесь "что-то не так", здесь явно кроется какая-то тайна, которую кто-то сознательно, кто-то невольно пытается укрыть. В этой связи, мягко выражаясь, странно выглядят под пером исследователя пассажи вроде следующего:

"Самый тяжелый период в истории музея - это 1920-1923 гг., когда в связи с общими финансовыми трудностями в стране музею с величайшим трудом приходилось добиваться элементарного: сторожа, садовника, зарплаты для директора музея и его служащих, продовольственного пайка, топлива, простейшего ремонта (устранения течи в крыше, прямо над письменным столом А. П. Чехова) и т. п. "

Но М. П. Чехова в письме от 8 марта 1922 г. пишет совсем о другом:

"Никакой защиты, никакой охраны и ни единой близкой души! Под Сретенье был опять налет, и на сей раз пострадали шаляпинские сундуки. Мучительно!"

Только через четверть века другой исследователь уточнил и расшифровал смысл понятия "самый тяжелый период". И говорил он совсем не о протекающей крыше:

"После освобождения Крыма от Врангеля чеховский дом пережил девять обысков. Искали оружие, золото, продовольствие, белогвардейцев, попутно прихватывая, что плохо лежит. Понятые тоже принимали участие в "экспроприации": однажды Мария Павловна видела, как понятой сунул в карман кусок мыла и шляпку. Были даже ордера на арест хранительницы чеховского наследия. Забор чеховской дачи был проломан, местные жители ходили прямо через сад. Один прохожий, размахнувшись стамеской, выбил стекло. Однажды Мария Павловна отправилась в собес хлопотать о пенсии. Там услышала: место пенсионеров - на кладбище! Воспоминания Марии Павловны Чеховой, записанные племянников в годы, когда она уже размышляла о переходе в мир иной, в значительной мере отличаются от официальной точки зрения, изложенной, к примеру, в книге "Из далекого прошлого".

В этой книге она, конечно, не могла рассказывать о том, как однажды, в те "наивные" времена, во время одного из обысков, она даже была записана в протокол как понятая! "Понятая" при обыске в собственном доме! В практике любого судопроизводства случай уникальный!

После "самого тяжелого периода" наступают времена не столь тяжкие, но не менее интересные для исследователя. И исследователь пишет:

"При осмотре архивных материалов облегчение наступает необычайно быстро: следом за материалами 1941 г. лежат непосредственно документы 1944 г., и мы читаем уже радостные, полные бодрости письма".

Мягко говоря, трудно разделять эмоции исследователя по этому поводу. Отсутствует огромный пласт важнейших документов (не может не возникнуть естественный вопрос - куда же они подевались?), но это только "облегчает" работу исследователя.

Кстати говоря, и в Крымском архиве СБУ (нынешняя украинская преемница советского КГБ), как мне заявили, никаких документов по Дому-музею А. П. Чехова не имеется. Еще один повод вздохнуть "с облегчением".

Возникает классическая литературная ситуация. Ю. Тынянов, говоря о своем творческом методе, как-то писал: "Я начинаю там, где заканчивается документ". Этому методу мы обязаны тем, что появилась его знаменитая историческая проза. Нам же приходится начинать там, где документ и не начинался.

Замалчивание порождает два следствия. Во-первых, живет, паразитируя и размножаясь, официозная ложь, во-вторых (свято место пусто не бывает!), возникает вполне естественное и потому простительное искушение заполнить искусственно созданную пустоту образцами, так сказать, литературоведческой или краеведческой фантастики и откровенного ёрнического стёба, примером которого и служит мистификация Б. Штерна.

В 1944 г., после освобождения Крыма, кроме "радостных, полных бодрости писем", Марии Павловне, как и многим тысячам наших соотечественников, побывавшим в оккупации, приходилось заполнять и очень серьезные, официальные анкеты. На вопрос в пункте № 31: "Находился ли на территории, временно оккупированной немцами в период Отечественной войны (где, когда и работал в это время)" она писала:

"В Ялте с 8-го ноября 1941 г. по 16 апреля 1944 г. охраняла Дом-музей А. П. Чехова и подготовляла понемногу материал для издания переписки писателя. Очень томилась, мучилась, хворала серьезно (тиф), но горячо ожидала своих избавителей - Красную Армию, так как была уверена, что она придет и избавит меня от фашистского ига".

Понятен и объясним страх Марии Павловны перед "интервьюерами" из "СМЕРША". Умилительно и грустно читать эти строки восьмидесятилетней старухи, которая на оккупированной врагом территории (!) более двух лет (!) охраняла (!) дом своего брата!.. Замечательно в этой анкете и уточнение об "избавительнице - Красной Армии", сделанное, наверное, для того, чтобы дуболомы из НКВД не перепутали, кого она имела в виду.

Сразу же после освобождения Ялты, 10 июня 1944 г. Мария Павловна писала своему доброму знакомому, чеховеду С. Д. Балухатому:

"Дорогой Сергей Дмитриевич!

Я тяжело больна и работать над письмами совершенно не могу. По-видимому, я кончаю свою жизнь. Пишу вам лежа в постели. Сердце отказывается мне служить - перебои без конца... Особенно тяжки ночи. И так уже давно! Умоляю вас приехать и отобрать у меня материал, тем более, что сохраняется в сырости, и я беспокоюсь очень. Много разных обстоятельств пришлось пережить! Если свидимся, расскажу много..."

Она справедливо опасалась доверять почте обстоятельства своей нелегкой жизни в годы оккупации. Как складывалась судьба многих наших соотечественников, живших на территории, занятой врагом, хорошо известно. Она еще успеет встретиться с С. Балухатым, но ровно через год он умрет, и мы так ничего и не узнаем об "обстоятельствах". Мария Павловна ни с кем откровенничать не станет, а слово это, ничего не объясняя и не раскрывая, пойдет гулять из книги в книгу на протяжении нескольких десятков лет:

"В годы Великой Отечественной войны советского народа против фашистских захватчиков экспонаты музея по сложившимся обстоятельствам не были вывезены", - писала в 1973 г. давняя сотрудница Дома-музея А. В. Ханило.

М. П. Чехова сама еще в 1956 г. в "Путеводителе" задала тон таким объяснением:

"Во время Великой Отечественной войны, по создавшимся условиям, Дом-музей не мог быть эвакуирован из города Ялты. Пришлось проявить много упорства, выдержки и хитрости, чтобы сохранить в неприкосновенности мемориальный дом и его экспонаты от разграбления захватчиками".

Что же это за "обстоятельства" и "условия"?.. Что стояло за этими строками, канонизированными несколькими авторами? Ни у кого из мемуаристов, ни у нее самой выяснить этого не удается. Что, к примеру, может дать такой эпизод из "Записных книжек" С. Брагина:

"В последние дни перед оккупацией Ялты в 1941 году пришел к Марии Павловне ялтинский врач, хороший знакомый. Он уезжал с семьей и зашел проститься. Сидели на скамейке в чеховском саду. Доктор сказал:

- Как же вы будете жить?

Мария Павловна ответила:

- Я не могу уехать. Не могу бросить дом. И если я его оставлю на произвол судьбы, зачем мне нужна жизнь? Я нужна здесь. Попытаюсь его сохранить".

Старая немощная женщина не могла знать законов войны, по которым во все века отступающие армии ведут себя совершенно одинаково. Воспитанная русской литературой XIX, она, быть может, помнила строки гениального Л. Толстого из его повести "Хаджи-Мурат":

"Он только что вернулся с своего пчельника. Бывшие там два стожка сена были сожжены; были поломаны и обожжены посаженные стариком и выхоженные абрикосовые и вишневые деревья и, главное, сожжены все улья с пчелами. Вой женщин слышался во всех домах и на площади, куда были привезены еще два тела. Малые дети ревели вместе с матерями. Ревела и голодная скотина, которой нечего было дать. Взрослые дети не играли, и испуганными глазами смотрели на старших.

Фонтан был загажен, очевидно нарочно, так что воды нельзя было брать из него. Так же была загажена и мечеть, и мулла с муталимами очищал ее.

Старики хозяева собрались на площади и, сидя на корточках, обсуждали свое положение. О ненависти к русским никто не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством как чувство самосохранения".

И уж тем более не знала она о секретных военных приказах. А в Приказе Ставки ВГК № 0428 от 17. 11. 1941 г., в частности, говорилось:

"1. Разрушать и сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких войск на расстоянии 40-60 км в глубину от переднего края и на 20-30 км. вправо и влево от дорог".

Для чего предписывалось создавать специальные диверсионные группы лыжников, разведчиков и диверсантов.

Когда придет время отступать немецким войскам, появятся аналогичные приказы и по другую сторону фронта, предписывающие оставляемую территорию превращать в зону пустыни:

"Для обеспечения полного разрушения должны быть сожжены все дома, в каменные дома следует предварительно наносить соломы. Имеющиеся каменные строения должны быть взорваны, причем необходимо разрушать также подвалы.

Меры по созданию зоны пустыни имеют решающее значение для ведения зимних боевых действий и должны быть поэтому подготовлены и проведены полностью и беспощадно". (10. 12. 1941)

Гений Толстого позволил ему заглянуть на сто лет вперед. Описывая поведение русских войск на Кавказе, он как будто предвидел то, что позже будут делать и немецкие войска. Удивительно перекликаются строки великого писателя с сухими приказами далеких от литературы немецких генералов:

"Все без исключения дома сжигать; печи в домах взрывать с помощью ручных гранат, колодцы приводить в негодность, уничтожая подъемные приспособления, а также бросая в них нечистоты (падаль, навоз, кизяки, бензин); стога с соломой и сеном, а также всякого рода запасы сжигать; сельскохозяйственные машины и столбы стационарных проводных линий взрывать; паромы и лодки затоплять. Разрушение мостов и минирование дорог возлагается на саперов. Обязанностью каждого является обеспечить, чтобы оставляемая врагу территория в течение длительного времени не могла использоваться им ни для каких целей в военном и сельскохозяйственном отношении". (7. 9. 1943).

A la querre comme a la querre!..

Ничего этого Мария Павловна не знала и не могла знать. Но она прекрасно помнила, что ей пришлось пережить во время Гражданской войны и после прихода к власти большевиков. Она понимала, что стоит ей покинуть дом, как он тут же будет разграблен и вряд ли когда-либо после этого восстановится.

Она, конечно, слыхала и о том, что теплоход "Армения", вывозивший последних ялтинских беженцев, на виду у всего города, на траверзе Чайной горки, был потоплен единственным в тот день немецким самолетом.

Еще 6 ноября городское радио истошно вещало: "Не топтать вонючим немецким сапогам цветущих полей Крыма!" а 8 ноября в город уже входили немецкие войска.

Чтобы еще лучше понять смысл "обстоятельств", о которых говорилось выше, можно обратиться к дневниковым записям другой Марии - вдовы писателя М. Волошина Марии Степановны Волошиной. Удивительно схожа и, одновременно, разительно отлична судьба этих двух русских женщин, посвятивших себя увековечиванию памяти близких им людей. Мария Степановна хранила память о муже, Мария Павловна - память о брате.

Находясь на другом конце Крыма, в Коктебеле, Мария Степановна оказалась в абсолютно сходной ситуации и так же не покинула своего дома. В ее дневнике есть до глубины души потрясающие строки:

"Быть летописцем, когда сам сидишь в костре, невозможно. Я знаю всю необходимость вот таких записей изо дня в день и я больше, чем кто-либо, не могу их вести, потому что так безумно боюсь всего".

Но, превозмогая вполне простительный в ее положении страх, понимая, что смертельная опасность грозит ей с обеих сторон, она ... чуть было машинально не написал: "с беспристрастностью летописца". Нет, напротив, - с болью и горечью описывала в своем дневнике все то, что позже Мария Павловна Чехова уклончиво назовет "создавшимися условиями":

"Фактически распад и полная несостоятельность и безответственность начались с первых недель войны, т. е. с июня месяца. Общих мест и того, что происходило дальше Коктебеля, я не знаю. Думаю, что то же самое, потому что система была одна и та же. Ложь, ложь и ложь. Сердце надрывалось от боли. Хотелось знать, что же происходит там, на войне. Было ясно и страшно, что командный состав невежествен, что все хвастовство. Достаточно было увидеть двух-трех командиров, чтобы понять, кому доверяют миллионные армии. Слушала радио. Тошнило от звуков интонации "вещания". (...) В этих сообщениях для меня лично вскрывалась вся беспомощность и растерянность власти и прикрывание своей трусости геройскими подвигами обреченных людей. Так хотелось верить, так хотелось исправить ложь и знать! Потому что в глубине души не было веры, потому вся окружающая действительность говорила о другом. Такое вдалбливание в головы населения о всех ужасах и зверствах войны. Такое абсолютное несчитание ни с кем, кроме себя. Именем войны делались самые жестокие, бессмысленные поступки. А сами правители ни на йоту не только не показали примера честности, храбрости и человечности, а делали гнуснейшие вещи. Расхищали добро. Пьянствовали, обжирались. (...)

Еще Днепр не переходили, а наши руководители запугивали нас сожжением всего и заготовлением горючего материала. Но было еще тепло и была возможность ходить по ночам и смотреть, нет ли где чего подложенного. Я иногда оставалась ночевать в саду.

Отвратительное психологическое состояние было, когда стали эвакуировать семьи коммунистов. В этом был какой-то вызов. На нас, остающихся, смотрели с нескрываемым презрением. "А, ждете немцев!" Когда кой-кто из населения смог купить топливо, причем распродавали сами коммунисты - их тут же упрекали: "Зимовать собираетесь с немцами?" (...)

Так весь сентябрь и октябрь. Катастрофа была ясна. Радио лгало. Начальство воровало, пугало и мучило. Явно катились в пропасть. И боль, и отчаяние увеличивались еще и оттого, что тебе не верили, что тебя считали врагом, т. е. всех нас, что мы жили и были уже с завоевателями, что правящие на нас смотрели как на врагов. (...)

...носились тревожные слухи: горит Армянск, взят Джанкой, сгорел Джанкой, подожгли коммунисты. Ищут тех, кто поджег, чтобы расстрелять, потому что сожгли раньше, а немцы не вошли. (...)

Наступило мрачное, страшное утро. Все догорало кругом, стояли черные остовы стен и труб, всюду клубился дым, пролетел над нами немецкий аэроплан, вдали ухала артиллерийская стрельба. А деревня побежала грабить. Тащили все. Четыре дня шла сплошная вакханалия грабежа. Отвратительное впечатление и вид этих червяков человечества, которые с такой ненасытной жадностью тащили все. Гадко, бессмысленно. Многим явно были не нужны разграбляемые вещи, но только потому, что тащили другие, тащили и они. (...)

Ночь пришла страшная. Ожидали, что все не сгоревшее снова будут поджигать. Я вынесла, откуда могла, подложенную, облитую керосином солому. И на ночь мы втроем - Варвара Яковлевна, Анчутка и я - стали дежурить по 2 часа, ходя вокруг дома, чтобы не оказаться подожженными. Так всю ночь до 7 часов утра и продежурили".

Можно было понять и оправдать И. Эренбурга, писавшего в своих фронтовых корреспонденциях в самые тяжелые для нас дни - летом 1941 г. :

"Враги захватили немало нашей земли. Что они нашли? Пустыню. Я не знаю ничего патетичней крестьянина, который, узнав, что немцы близко, подносит спичку к соломенной крыше отцовской, дедовской хаты". (21 июля 1941).

"Несколько дней тому назад возле Смоленска к нашему командиру подошла крестьянка, старушка, говорит: "Товарищ командир, как мне готовиться?" "А куда тебе готовиться, бабушка?" "Как куда? Если немец идет, я должна мой дом сжечь, удавить куриц..."

Когда-нибудь новый Толстой опишет эту старую крестьянку. Кто не знает, как привязаны крестьяне к своей избе, к своей корове!.. И вот они все бросают, жгут добро, чтобы оно не досталось врагу. В этой самоотверженности целого народа - залог победы". (28 авг. 1941).

Перед глазами знаменитого писателя и фронтового корреспондента И. Эренбурга, видимо, стоял тогда эпизод из эпопеи Л. Толстого, в котором купец Ферапонтов собственноручно поджигает свои амбары, чтобы они не попали в руки врага. Но вряд ли будет правдивым роман "будущего Толстого", если он будет опираться только на материалы, подобные эренбурговским. Потому что они разительно отличаются от свидетельств тех, кто, в отличие от него, писал не за письменным редакционным столом, а, как выразилась М. С. Волошина, - "сидя в костре".

Еще одной такой свидетельницей была писательница Е. Герцык, которая в свое время была дружна с семьей М. Волошина. Во время оккупации она находилась далеко от Крыма, в Курской области, но впечатления ее очень схожи с тем, что переживала М. С. Волошина, а поведение крестьян значительно отличается от того, каким его описывал знаменитый советский писатель:

"23 октября 1941 г. Вечером запылали скирды неподеленной колхозной ржи. Негодование хозяйки и других баб: якобы уже несколько дней был слух, что надо спешить делить, что будут уничтожать неразобранное, а председатель ничего не говорил, не торопил, а теперь жгут. Кругом зарева - в Китаевке, в Стрелице. Бабы побежали сторожить и отбивать еще не подожженный хлеб.

24 октября. Хозяйка целый день работает, спасая что можно - свозит хрястцы ржи на двор, сено. Рассуждает спокойно, без паники. (...) Ночью опять горящие скирды. Легковые машины и люди из района, сидящие в них, по словам одних, поджигали, а других - говорили, что напрасно торопятся жечь.

30 октября. Рассказ Ерем. о заповеднике, как накинулись из Селихова, Татарки и т. д., приезжали на подводах, выламывали двери, окна, ссорясь из-за шкафов, разбивали их. Хаос: кто-то сжег все стога сена в заповеднике, а вслед за тем пришла кавалерийская дивизия с требованием сена, с угрозами.

24 ноября. Всей деревней ломают забор, свинарню, родильню, великолепную конюшню, привозят во дворы длинные стропила; балки, горы соломы от крыши. Спрашиваю: "Не жалко?" Хозяйка: "А то нет? Ведь наш труд. Скучно как-то стало, страшно - уж пусть бы власть какая на нас пришла! Хоть бы колхоз опять".

Совсем непохожи стали советские крестьяне на купца Ферапонтова! Видимо, что-то уж очень серьезное произошло в России между 1917 и 1941 годами, если народ успел так разительно переродиться.

К. И. Чуковский как-то грустно заметил: "В России нужно жить долго". А живя долго и обладая хорошей памятью, не будешь безоглядно восторгаться "днем нынешним" и чернить без разбора "день минувший", тем более, что уж очень много вместилось в жизнь людей, родившихся еще до революции.

Пожилые памятливые люди, читая материалы "Из сообщения Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР. 12 сентября 1945 г. ", могли припомнить и другие документы.

В "Сообщении", подписанном Председателем Чрезвычайной государственной комиссии Н. Шверником, и ее членами: И. Трайниным, Е. Тарле, Т. Лысенко, митрополитом Николаем, Н. Бурденко, говорилось и о музеях Толстого, Тургенева, и о могиле А. С. Пушкина, и, в частности, упоминался ущерб, нанесенный культовым зданиям. Разрушено было, по подсчетам комиссии:

"1670 церквей, 237 римско-католических костелов, 69 часовен, 532 синагоги и 258 других зданий, принадлежащих учреждениям религиозных культов.

Разрушая монастыри, храмы, мечети и синагоги, расхищая их утварь, немецкие захватчики глумились над религиозными чувствами людей. Солдаты и офицеры приходили в храмы в шапках, курили здесь, надевали на себя церковное облачение, держали в церквах лошадей и собак, из икон устраивали нары для спанья..."

Та же Е. Герцык записывала в своем дневнике:

"Ночевавшая на печи городская рассказывала, как при освящении церквей присутствовали немцы без фуражек: "Они божественные, на каждом крест". "

Не верить ей у нас оснований нет. Значит, и такое было. И это тоже должен знать "второй Толстой". И другой документ, другой комиссии не должен пройти мимо его пытливого исследовательского взора. И документ этот, пожалуй, пострашнее только что цитированного:

" Под предлогом отыскания оружия большевики направились в пещерные храмы, где вели себя кощунственно, входя в храмы в шапках, куря папиросы, переворачивая престолы, сквернословя. К этому же времени относится конфискация церковной утвари, эвакуированной из церквей Волынской и Виленской епархии. Отобрание этих предметов, по показаниям свидетелей, производились необыкновенно грубо. Священные предметы с ругательством втискивались в ящики, из дароносицы были выброшены Св. Дары и растоптаны тут же. После обыска большевики направились к настоятелю. Потребовали церковное вино и тут же его выпили. Уходя, они захватили с собой монастырскую лошадь. (...) Здесь на помещение, занимавшееся духовенством, напала разбойничья шайка, взломала двери и выстрелом убила иеромонахов Модеста и Иринарха, иеродиакона Федота, проживающего в том же доме, псаломщика местной церкви, хозяина дома и его дочь. Пять трупов лежало у подножия иконы, стоявшей в луже крови. (...) У монахов отнималось их имущество до последней рубашки и сапог включительно. Разламывались и бросались на пол иконы, монахи принуждались курить и танцевать в коридорах. От одного из них (монах Иосиф) под угрозой расстрела требовали, чтобы ругал Господа и Божью Матерь, а после заставили курить, побоями принуждая затягиваться поглубже. (...) В это время в соседнем храме кощунствовала другая шайка красноармейцев. Один из них, надев ризу и митру, сел на престол, перелистывал Евангелие, а другие, тоже в ризах, кощунственно представляли богослужение, то открывая, то закрывая царские двери на потеху своим единомышленникам. Храм был осквернен испражнениями у свечного ящика. Камни и образки с митр и икон - все было похищено".

Акт расследования составлен 17 июля 1919 г. в г. Екатеринодаре Особой комиссией по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем вооруженными силами на юге России.

Читая немецкую коллаборационистскую газету "Голос Крыма", Мария Павловна, наверное, не раз подумала о том, что сделала очень правильный шаг, оставшись в Ялте. Иначе бы... Впрочем, вот что там писалось 1 февраля 1942 г. :

"О музеях Л. Н. Толстого и И. С. Тургенева

В своей последней ноте, в которой имеется так много ссылок на международные военные правила и договоры, Молотов указывает на то, что имение Л. Толстого "Ясная поляна" и музей якобы разграблены и разорены германцами. Показания очевидцев и фотографические снимки ясно доказывают всю лживость этого утверждения.

В "Ясной поляне" сохранились два здания, из которых главное было превращено в музей. Почти все музейные экспонаты вывезены большевиками. Германские войска нашли лишь несколько развешанных по стенам портретов Л. Толстого и многочисленные плакаты с цитатами из Ленина. Застекленные витрины были совершенно пусты. Оставшийся немногочисленный музейный инвентарь сейчас собран во втором здании и опечатан.

Парк, где находится могила Толстого, был минирован большевиками. На этом минном поле погибло много жителей, т. к. мины нельзя было распознать под снегом. Германскими войсками были приняты необходимые меры предосторожности для предотвращения дальнейших жертв.

В орловском музее И. С. Тургенева германские войска нашли лишь несколько книг, портретов, фотографий и немного мебели. По рассказам жителей, почти все экспонаты, и прежде всего тургеневская мебель, были погружены в два вагона и вывезены из Орла. Хранителю музея было дано распоряжение сжечь музей, как только германские войска займут город. Однако, еще до вступления в Орел германских войск отдельные предметы из музея были расхищены местными жителями.

Германские войска взяли музеи Толстого и Тургенева под свою охрану, т. к. ценность музеев совершенно ясна для каждого германца, тем более, что и Толстой и Тургенев хорошо известны в Германии".

Кому верить?.. Кто говорит правду?.. Трудно придется "второму Толстому", значительно труднее, чем первому! Легко разоблачить большую, грубую, так сказать, стратегическую ложь. Гораздо меньше желания возиться с ложью мелкой, непринципиальной. Но от этого она не перестает быть ложью. И если "большая" ложь поражает сразу и многих, то "мелкая", действуя медленно и постепенно, все равно в конце концов достигает своей цели.

Е. Ф. Янова в 1973 году писала о болезни М. П. Чеховой, перенесенной ею в годы оккупации:

"Доктор Петрунин, лечивший Марию Павловну, докладывал властям, что у нее спастический колит, а не тиф, иначе ее увезли бы в больницу".

Через десять лет, в 1984 году, эта маленькая ложь крещендо усилится под пером другой мемуаристки, В. Ф. Пермяковой:

"Она голодала, перенесла брюшной тиф, воспаление легких (это приходилось скрывать, т. к. больных фашисты расстреливали, боясь эпидемии), мерзла - негде было взять дров".

Было бы не обидно, если это писал какой-нибудь историк много лет спустя. Но обе эти женщины работали рядом с Марией Павловной, пережили оккупацию и прекрасно понимали, что их заставляют лгать, ибо болезнь Марии Павловны не была секретом, и еще 18 октября 1942 года в "Голосе Крыма" было помещено сообщение под названием "Болезнь М. П. Чеховой":

"Сестра А. П. Чехова, хранительница дома-музея его имени, Мария Павловна Чехова, перенесла тяжелую болезнь (брюшной тиф). Болезнь миновала, но продолжающееся недомогание удерживает больную в постели".

Выходит, немецкие власти все прекрасно знали и не расстреляли ни больную тифом сестру Чехова, ни врача, который заведомо вводил их в заблуждение.

Оставили они без последствий и поступок М. С. Волошиной. В августе 1942 г., к десятилетней годовщине смерти поэта, "Голос Крыма" опубликовал подборку его стихов и выслал вдове гонорар. Она же в ответ написала: "Напечатание его стихов сейчас не радость, а огорчение для меня. Буду их считать как бы ненапечатанными и гонорар, 1000 рублей, возвращаю. (...) Перед своей совестью и перед памятью М. Ал. я иначе поступить не могу".

Более того, через два года, в феврале 1944 года, она доберется на перекладных в Симферополь, где ей в госпитале немецкий хирург сделает операцию по поводу рака пищевода! Благодаря ему она проживет еще больше тридцати лет и умрет только в 1976 году!

Дорого обойдется ей этот эпизод биографии. "Интервьерам" из "СМЕРША" сочувствие было неведомо. Точно так же не впечатлило их то, что вдова писателя А. Грина Н. Н. Грин не сочла возможным покинуть дом писателя и осталась в Старом Крыму в оккупации. Чтобы не умереть голодной смертью, она работала корректором в городской газете. В "благодарность" за то, что ей удалось сохранить мемориальный дом, ее репрессировали. Десять лет она проведет в лагерях и будет реабилитирована только после смерти, в 1997 году. Поэтому и имя писателя на долгие годы исчезнет из культурной среды, хотя сам он умрет еще в 1932 году. Точно так же, как долгие годы будет замалчиваться и творчество М. Волошина. Точно так же на долгие годы исчезнет из литературы и имя писателя-фантаста А. Беляева. Только за то, что, тяжело больной, прикованный к постели, он не мог быть эвакуированным, и умер в оккупированном г. Пушкине в 1942 году.

Слава Богу, подобного не произошло с творчеством А. П. Чехова, да и судьба его сестры, сохранившей в целости и сохранности Дом-музей, - уникальное исключение на фоне десятков и сотен сходных судеб! Должен был быть какой-то очень весомый аргумент, "реабилитирующий" сестру великого писателя в глазах никому и ничему не доверяющих органов советской госбезопасности.

Крымский писатель С. Славич в 1979 г. выпустил книгу о борьбе ялтинских подпольщиков в годы оккупации "Три ялтинских зимы". Собирая материалы для книги, он беседовал и с Е. Ф. Яновой, долгие годы бывшей ближайшей помощницей Марии Павловны.

"Разговор с нею, - писал С. Славич, - был долгим; обаяние, артистичность и лукавство красивой даже в своей строгости гречанки сделали его приятным; однако, задавая вопросы, слушая ответы, замечал на себе доброжелательный, но внимательный, оценивающий взгляд, я иногда чувствовал себя, как человек, волею случая очутившийся в пустом и темном театре среди декораций. Пусть знаешь пьесу, пусть даже где-то видел ее, но этот отзвучавший вчера спектакль тебе не знаком и представить его себе, вообразить - неимоверно трудно, невозможно..."

Невозможно это было тогда, как говорится, по горячим следам, когда живы были непосредственные герои и статисты того "спектакля". Еще труднее это делать теперь, когда живых фигурантов не осталось, когда документы все еще закрыты для исследователей, а сами исследователи от этого "испытывают облегчение".

Но существуют не менее впечатляющие косвенные свидетельства, которые в массе своей подтверждают, что в случае с Домом-музеем А. П. Чехова и его хранительницей Марией Павловной действовали какие-то другие, неведомые законы и механизмы.

16 апреля 1944 года Ялта была освобождена от фашистов, а 20 апреля 1944 года, по постановлению Совета Народных Комиссаров СССР, в полуразрушенной, воюющей стране начинается издание Полного собрания сочинений А. П. Чехова в 20-ти томах! (До конца войны - еще целый год!) Более того, 14 июля 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР М. П. Чехова была награждена Орденом Трудового Красного Знамени!

Объяснять все это тем, что в 1944 году исполнялось 40 лет со дня смерти писателя, значит, подбирать заведомо слишком слабый аргумент.

Тем более, что в случае с Марией Павловной все, так сказать, телодвижения официальной власти шли вразрез с отношением к ней людей, властью не обремененных. Они не видели логики в действиях власти. Сплошь и рядом, без особых разбирательств, органы НКВД и "СМЕРША" загребали подряд всех, кто хоть как-то скомпрометировал себя сотрудничеством с врагом во время оккупации. Долгие годы потом на них смотрели косо, за спиной называя "предателями".