Как хорошо, что я живу!

Памяти Г.Глушнёва

Уже много лет, всякий раз, когда приходится ехать на поезде из Крыма или в Крым, я знаю, что возле станции Урожайная меня неизбежно посетит одно и то же неуютное чувство. Чувство неизбывной вины, хотя, казалось, никто за спиной не стоит, укоризненно не упрекает и претензий не предъявляет, - некому... Я прекрасно помню, где нужно сойти с электрички, где немного вернуться назад, где пересечь ответвление Северо-крымского канала и по дороге зашагать вперёд по хорошо утрамбованной грунтовой дороге. Путь, конечно, не близкий, да и крымский равнинный пейзаж особо глаз не дарует, - лесополоса, поле, да шеренга тополей вдоль канала. Но идти легко, потому что в такт шагам можно повторять, как заклинание, как весёлую молитву:

Сияет солнце надо мной.

А подо мною шар земной.

Лежу, травиночку жую.

Как хорошо, что я живу!

Лёгко шагать даже по скучной дороге, зная, что впереди тебя ожидает встреча с человеком, написавшим эти стихи. Тем более что в кармане лежит письмо от него с подробным описанием дороги и с необходимыми ориентирами: поле, канал, шоссе, силосная башня… Какие ещё могут быть ориентиры в деревне? Но кроме этого в письме есть строчки:

«Ты приезжай, будь ласка. В любое время. Чёрт с ним, что я не Шолохов, но ко мне тоже можно ездить…».

И даже если бы в дороге застал слепой летний дождь, то и это бы не испортило настроения. Потому что в памяти тут же всплыли бы другие строчки:

Кулачками в землю что есть мочи

Дождь забарабанил среди ночи.

И земля, не спрашивая, кто там,

Распахнула ставни и ворота.

В подземелье всё пришло в движенье:

Потянулись корни с наслажденьем.

А меж ними мышка полевая

Суетилась, что-то напевая,

И под струйки из своей избушки

Выставляла тазики и кружки.

Да и название у стихотворения было подходящее: «Желанный гость». Хорошо ехать туда, где тебе искренне рады! Я прекрасно помню, где нужно было пересечь шоссе, потом свернуть немного вправо; и эта не асфальтированная, но зато более короткая дорога приведёт к задворкам села Некрасово.

Не очень трезвые трактористы, сразу распознав во мне чужака, оторвутся от развороченного брюха своей «Беларуси», ожидая, что я сейчас стану спрашивать дорогу, улицу. Но я только поздороваюсь и уверенно направлюсь в узкий переулок. И они, догадавшись, что если чужак входит в посёлок с задворков, значит, это человек бывалый, неохотно повернутся к раскуроченной машине.

По пути я вспоминаю, как в одном из писем в шутку назвал его «акыном Джамбулом Джабаевым», намекая, что хоть и не намного, но он был старше меня. Его многочисленная семья тут же приняла эту нехитрую шутку, и однажды младшая дочка, раскрыв «Пионерскую правду» (она тогда ещё выходила), радостно закричала: - Папа, о тебе пишут! - «Акын Джамбул обратился к осаждённым ленинградцам со стихами»… Впрочем, в отместку он дал мне не менее экзотический псевдоним - «Бобёр-заде». Наверное, за мои усы.

Вот так незлобиво мы и пикировались в своих письмах, мешая серьёзное и шутливое, грустное и совсем печальное. Двадцать лет прошло, а я как сегодняшние перечитываю эти строки:

«Мы сейчас из-за праздничного стола, отмечали бабушкин день рождения, и на десерт одна из моих прекрасных дочерей читала вслух твоё письмо. Девчонкам понравился не очень оригинальный (для меня, аса), но явно восточный стиль твоего письма, и старшая из них (10 класс) тут же взяла его, чтобы учиться твоему прекрасному (для них) слогу. Я был доволен. Как никак ты мне не чужой! Общение с тобой дало мне куда больше, чем тебе со мной!»

Я знаю, что это не было лестью. «Зачем мы будем нужны друг другу, если будем лицемерить?» - писал он в другом письме. Но всё-таки, с другой стороны, почему он считал себя обязанным?.. Я к тому времени был автором всего двух опубликованных повестей, а он…

Помню своё удивление, когда на Всесоюзном совещании молодых писателей в Ленинграде, по дороге на которое, в поезде, мы и познакомились, я увидел, что его знают работники многих детских газет и журналов. Прямо там, на совещании, с ним подписали договоры на новые книжки и на детский диафильм по его стихам. А уже изданные его книги выходили тиражами в 100-150 тысяч экземпляров!

Директор совхоза, в котором он работал простым садовым рабочим, долго не хотел отпускать его в Ленинград, хотя официальное приглашение было прислано из ЦК ВЛКСМ! Убедить начальника всё-таки удалось, - совещание как-никак Всесоюзное, и он снисходительно изрёк:

- Ну, раз так, поезжай. Пусть и из нашего совхоза там кто-нибудь будет…

Когда мы ехали в Ленинград, я ещё не знал ни его стихов, ни даже его имени. В купе сидел невысокий щуплый человек с узловатыми натруженными руками и загаром, который сразу выдавал род его деятельности. Так загорают только те, кто весь свой рабочий день проводят под палящим солнцем. Облик его дополняли очки с толстенными стеклами. Ни один, самый матёрый физиономист не смог бы распознать в нём известного детского поэта. Ну, может, дорожный рабочий, тракторист, рыбак… Хотя какой рыбак с таким зрением.

На совещании общаться не приходилось - занимались мы в разных семинарах. И только по вечерам, уже лёжа в гостиничных постелях, мы разговаривали. И эти наши полуночные разговоры были, как взаимное вежливое и чуткое ощупывание, - так знакомятся слепые. Благодаря подаренной им книжечке стихов было ясно, что это поэт от Бога! Поэт детский, причём, не сюсюкающий, не умиляющийся своей любовью к «читателю», а имеющий собственный образный язык, свой хорошо освоенный и обжитой мир, в котором дети обитают не на правах объектов для умиления, а существуют как равноправные его хозяева.

Что рассказывал я, убей Бог, не помню. Но в его рассказах меня поразило удивительное знание им экзотической сибирской жизни. И колоритные охотники, кержаки, да и простые сибирские работяги в его рассказах вставали перед глазами, как живые. Каждая его история был готовой маленькой новеллой, которую, как мне тогда казалось, осталось только перенести на бумагу.

Я помню только, что настойчиво и увлечённо стал уговаривать его писать прозу. И после возвращения в Крым сразу получил от него первое письмо:

«Милый, чудесный Женя!

Лесть принимаю. За ней я вижу твое нежное сердце, которое боится быть нежным в открытую. Спасибо! Но, увы, не стоит ради моей персоны делать 85 год твоей жизни «Годом Глушнёва». Я не стою того. Даже малой толики. Но искренне рад, что ты появился в моей жизни, что так чуток и нежен ко мне. Принимай взаимность!» По возвращению в Крым он вместе с младшей дочкой побывал в гостях у меня, подышал не пыльным и сухим воздухом степного Крыма, а влажным, солёно-горьким морским бризом. Я его уже и не уговаривал, потому что по всему было видно, что наши ленинградские ночные разговоры запали ему в душу, и внутри его началась подспудная творческая работа.

«Приехал от вас и мысленно пишу рассказы, - сообщал он в одном из писем. - Днём и ночью идёт в голове какая-то чёрная работа. Написаны, но пока не записаны на бумаге, рассказы «Гегемон», «Последняя курица», «Афганец», «Страна Лимония», «Перекати-поле» и несколько десятков сюжетов теснят эти. Всё - о сегодняшних мужиках, живущих вокруг меня в основном. Но это не очерки, нет, нет, образы собирательные, но основа их - живут рядом со мной.

Буду я писать или нет - в любом случае спасибо тебе. Ты будоражил пусть в шутку, ради хохмы, но к этому присоединилась и сегодняшняя жизнь, может быть, и впрямь могущая разбудить и сделать мужчинами моё инфантильное поколение сорокалетних».

«Сегодняшняя жизнь» и впрямь «разбудила» всех нас, но сделала это по-медвежьи, - как поленом по голове. Конечно, никто из нас, даже в страшном кошмаре, не предполагал, что наступит чёрный 1991 год, и всё смешается не только в русской литературе.

«Я лучше вкратце напишу тебе о своей светской жизни. 24 марта мне сделали операцию: удалили лишние вены на правой ноге. Резали в 16-ти местах, ибо, подлец, болезнь сильно запустил», - писал он ещё до этой чёрной даты.

А после этого началась безработица; совхоз, где он работал садовым рабочим, разваливался на глазах. И потому даже предложение вступить в члены Союза писателей его не соблазнило по совершенно прозаической причине: не было денег, чтобы ездить в Симферополь.

Побывал и я у него в гостях. Мне до сих памятен его укоризненный взгляд, когда я на его глазах машинально выбросил в мусор окурок сигареты. Только зайдя потом в его сарай, я понял, в чём дело, - на стене висел мешок, полный окурков! Он их теперь не выбрасывал, а сушил, потом сортировал, пересеивал и крутил из полученного табака самокрутки. И с гордостью показывал несколько грядок табака-самосада, созревание которого с нетерпением ожидал.

Всеми своими корнями приросший к Сибири, он и здесь, в Крыму, сумел прижиться. Выращенный им виноград, который он до этого видел только на картинках, можно было отправлять на выставку. Созревшие тыквы приходилось не заносить, а закатывать, как тракторные колеса. А теперь жизнь заставляла выращивать даже табак. Господи! - подумал я тогда. - И это будет потом называться: «Так жили поэты»!.. Пять лет назад перед ним снимали шапку редакторы столичных издательств, а сегодня он строит во дворе маленькую печку, чтобы коптить в ней пойманных в канале мелких карасей. Вместо давно забытого мяса семья перешла на грибы-вёшенки, которые он наловчился выращивать в сарае в полиэтиленовых мешках. А вместо чая на кухне заваривались высушенные черенки малины и ежевики. Он даже пробовал выпекать свой хлеб, пока мука была доступна.

В степном Крыму топливо всегда было проблемой. «Перестройка» сделала эту проблему вовсе неразрешимой. Но разве можно при пронизывающих северных ветрах обогреть дом кураем, соломой и кизяками? Зимой, в моей приезд, вместе с ним мы ходили на канал, выискивая свалившиеся в русло стволы акаций. Выламывали их изо льда, грузили на его старенький видавший виды велосипед и полуволоком притаскивали домой. Акация хорошо горит, долго держит тепло. Но на долго ли могло хватить тех коряг, которые порой приходилось таскать за несколько километров?..

А он, зная, что и нам в городе, при двух сыновьях-студентах, приходится нелегко, настойчиво звал к себе и предлагал яблоки в «любом количестве». Урожай в совхозном саду уже давно никто не убирал, и многие сельчане только и жили продажей яблок на городских базарах.

Он и приглашения свои умудрялся оформить в необидную полушутливую форму:

«Жень, давай мы как будто с тобой родственники, я как будто очень шибко соскучился по твоему уютному, чуть выпуклому лицу, и зову тебя в гости. Или давай как будто мы с тобой настоящие друзья, и я в трудное для тебя, горожанина, время предлагаю приехать ко мне с большим рюкзаком. Я отнюдь не альтруист, я плохой человек, этот самый альтруизм меня с пелёнок раздражал, я просто тебе предлагаю то, что мне ничего не стоит. Я пока что эту самую рыночную экономию в гробу видел! Если тебя шокирует моя просьба - согласен на бартерную сделку. Привези мне чего-нибудь неслыханного. Спичек, например, или чаю пачку или соли пару килограмм. Но, ради Бога, ничего не бери у спекулянтов. Просто приезжай!!!!!!

Пишу тебе и заодно рыдаю».

Он чисто по-детски радовался привезённым из города сигаретам, как драгоценный нектар, смаковал обыкновенное «Жигулёвское», а привезённая мной соль позволяла улов рыбы не пускать сразу в ход, а засолить и придержать «на чёрный день».

«А сегодняшние дни тогда какие? - думал я. - Серые?..» У него ещё хватало сил шутить, но писать удавалось всё меньше: не хотел тратить пасту в шариковых ручках своих дочерей! Поэтому стал писать короткие, очень грустные «хокку»:

«Опять из Токио

Письмо прислали гейши.

Скучают, ждут, когда приеду в гости».

И даже придумал новый жанр - «одностишия». Московский поэт Вишневский подобными «одностишиями» сделал себе имя и, кажется, до сих пор читает перед телекамерами.

к началу 1 далее